?

Log in

No account? Create an account

Mar. 29th, 2018

Работа над ошибками... 

Знаю о механизме памяти - вытеснять травму на периферию. Предвижу, что о погибших в Кемеровском пожаре ДЕТЯХ станут забывать уже завтра... Скорбное бесчувствие! Мы спасаемся, прячась за праздномыслием. Безучастность наша уже свила гнездо и даже вывела птенцов... Но как противостоять чёрствости? Как не выдворить из ума ДРУГОГО, с его притязаниями на заботу? Для начала следует признать, что субъектность, которую мы числили за собой, не возможна без уступок. Мы уступаем часть себя чужому присутствию, - будь-то: мысль, чувство, крик о помощи. Мы вправе залепить уши воском, или, как Одиссей, выслушать Сирен... Нас страшит их пение. Мы боимся кораблекрушений - ни этот ли страх запускает в нас механизм самосохранения? Но блаженны чистые сердцем, те, кто изыскивают койко-места для ангелов, которых Господь призвал, но готов отпускать на побывку в каждое сердце, из которого удалён хлам, где разобраны завалы на пути к состраданию. А ещё: не стоит ли оглянуться во гневе! Сколько рядом детских рук, которые мы могли бы крепко сжать, чтобы перевести через дорогу чужого ребёнка! Стоит только прислушаться, приглядеться - мир полон ожидания. Наше участие востребовано! Память - это поступок, а не шуршание складок мысли.


Что-то странное творится: разоблачают, грозят...И кто? Британия и Франция...С перепугу перечитал Диккенса и Жорж Санд, - так хотелось понять англо-саксонский дух, услышать кука-реку гальского петуха. И что же? Дух прежний, - когда англичанка гадит, лучше стоять с подветренной стороны, - и пронзительный крик, ощипанной к борщу птицы, не новость. А вот мимо смерти Стивена Хокинга пройти нельзя. Великий ум не растрачивал себя на хулу, которой предаётся умирающая Европа. И свежевырытая могила её зияет чёрной дырой. Увы, к космическим монстрам, пожирающим лакомые куски Вселенной, яма эта не имеет отношения. Мир его праху. Да прибудет с ним Бог.

пестовать

Прошу своего десятилетнего сына, читая "20.000 лье под водой", подчёркивать неизвестные термины и ставить галочку на полях страницы, чтобы доискиваться до смысла слова, находя его лексическое и семантическое значение в словаре. Озадачивать свой мозг проблемой, находить пути её решения и верифицировать - проверять на опыте! Свободное и полнокровное мышление пестуется! Но без эмпатии (вчувствование в объект мысли), без несения креста познания, без сострадания к другому, без вынимания заноз из чужих голов - нет творчества своего, и именно это я пытаюсь внушить отроку, подвигая к сочинению музыки, прозы, решению математических и физических задач... Я вознамерился воспитать в нём стойкость духа! Ведь тот, кто ищет, покоряя вершину за вершиной, в конце-концов оказывается в полном одиночестве - под ним гиганты, на плечи которых он взобрался; выше - Бог, до которого, как кажется - рукой подать)))


"Christina's World"

Взглянем на одну из лучших работ Э́ндрю Нью́элла Уа́йета "Christina's World". О ней написаны целые библиотеки, и все же, главного так никто и не сказал))) А ведь, казалось бы, нет ничего выдающегося в этой мисс Олсон, - да и кому, спрашивается, мог быть интересен паралитик, передвигавшийся ползком, инвалид, МИР которого ограничивался ячменным полем, выгоревшим на солнцепёке...В центр композиции художник поместил голову своей соседки по захолустью, заставив вращаться вокруг этой, на первый взгляд, такой тривиальной оси - и Космос и Логос. Женщина опирается на руку, всем телом подаваясь вперёд - вослед мысли, не в пример телу, устремлённой в будущее. Кристине опостылела эта "сонная лощина", где пустоцвет вонзает жёлтые волчьи зубы в окорока глинозёма, а тот зачинает, вынашивает и изгоняет из своего чрева сухие и ломкие, как стекло, плевки сорных трав...Но, довольно, говорит Кристина. И Уайет вкладывает в порыв, обуревающий героиней, весь её духовный вектор, включающий и воспитание, и религиозность, и даже сексуальность, выраженную в тугой игре мышц, стянутых, - точнее сказать, стреноженных, выпавшим на её долю испытанием…Кристина, если угодно - дух познания, презирающий плоть....Это послание, вложенное в уста американца, сильно приподняло живопись Нового Света в глазах высоколобых европейских критиков))) Но, что же так поразило взыскательную публику? Работа Уайета, даже если не знать всей подноготной, наталкивала взгляд на безрадостный, по сути, пейзаж, - мёртвое, почти выжженное пеклом поле, одиноко коротающие свой век фермерские лачужки, заросшую колею, которую давно не распахивало колесо старенького форда, брички или телеги. Героиня - молодая женщина в розовом обтягивающем платье, и с проседью в чёрных волосах, - появилась из-за границы холста, как любопытная мышь полёвка, хватающая ртом душистый и пряный запах амбара, в сусеках которого, если поскрестись, можно добыть дюжину ржаных зёрнышек, полусгнивший початок кукурузы или горсть гороха, выскочившего из стручка и забившегося под пол, - туда, где почили в бозе медяки, цыганские булавки и дешёвые серебряные колечки, скреплявшие брачные узы пионеров, заселявших здешние прерии. Я отчётливо вижу тень от забора - вглядитесь: она упала на одеревеневшую спину парализованной женщины. Похоже, несчастной удалось проползти под штакетником, чтобы забраться на отцовское поле, - так сильны в ней любопытство, так неизбывно одиночество этого богом оставленного существа. Кристина пала жертвой своей любознательности. Чёрный тугой поясок разграничивает в её противоречивом теле-личности два начала - Сциллу и Харибду, между которыми пытается проскочить утлое судёнышко её неугомонной жажды жизни. В Кристине борются: низ и верх; дряблое, увядающее, предательски омертвевшее тело и светлый ум; мир предрассудков, веригами опутавший её сердце и бесстрашие первооткрывателя; мир Дольний и мир Горний. Особо следует сказать об отсутствии лица. Художник лишил Кристину выражения глаз, чтобы зритель идентифицировал себя с точкой зрения модели, увидел то, что видит героиня, попал в её внутренний пейзаж, субъективное мировосприятие. Это именно МИР КРИСТИНЫ, и вместе с этим - это героиня, которую мы созерцаем, как объект. Удивительное ракурсное многообразие, что и понятно - гениальность Уайета сопоставима с открытиями Пьеро делла Франческо и Джотто в передаче перспективы живописными средствами.

  
  

Устраивать смотрины поскрёбышу глупо. Так считает мой романист. Но я вывел заморыша его в свет, и теперь, когда отцовство провозглашено, живу с чувством исполненного долга. Стоит ли упоминать, что зуботычину я схлопотал в тот же вечер, порку снёс безропотно, и это несколько умерило гнев приятеля. А вскоре я был возвращён в лоно церкви, где исправно воскуриваю фимиам своему кумиру. Казалось, мир воцарился, и я вновь смог докучать беллетристу вопросами: какую фразу лежебока швырнёт на читательский штык, а какую - сунет за ухо, как изгрызенный плотницкий карандаш…Но здоровье горемыки пошатнулось. Страх НАЧАЛА обескровил его губы, потушил глаза, придал коже бледно-землистый оттенок. Вот и сегодня, нанизывая детские страхи на конский волос, автор мой просыпает горсть на рассохшийся паркет, и стеклярус, звеня и подпрыгивая, закатывается под пол. Выуживать осколки смертельная мука. И чистюля сверкает пятками. Но прежде, чем хлопнуть дверью, друг кладёт на столик, как связку ключей, ничего не значащие слова: зачин! И кто только выдумал это существительное?… И глухие, как дрожжевое тесто, шлепки его босых пяток соскребает ворчливое эхо с каменных выщербленных плит. Я выдерживаю паузу, чтобы унять раздражение и исполниться верноподданнических чувств. Затем, припав на колено, лобызаю дубовый струганный пол. А вот и детские кошмары приятеля. Я извлекаю их из трещин в паркете, из сколов в плите, из складок линолеума. Страхи тычут в меня горячие мордочки, как щенки, выставленные за дверь. Я отправляюсь за новым помётом. Считаю лбом витые ножки кресел, бодаюсь с уважаемыми шкафами, громоздящимися вдоль филёнчатых стен, как выламывающиеся из кухонно-коммунального щебета - ямбы, хореи, дактили, амфибрахии и анапесты. Но вот терракотовые черепки уложены в том порядке, который явился мне в полубезумном перестуке босых пяток, и я чувствую, как обожжённая глина с прилипшими хлебными катышками, ресничками, сдутыми с детских горячих ладошек, дарит мне своё бесхозное тепло. А когда столешницу усеивают перепончатые крылышки мёртвых мух, медяки, бог весть, когда закатившиеся под дубовый фигурный паркет, иглы, с вдетыми в ушко полусгнившими нитками, и даже дешёвое серебряное колечко, должно быть, скрепившее чей-то брачный союз, я вдруг понимаю, что «артефактов» этих мне хватит ни на один учёный доклад. Я чихаю, прокашливаюсь, и ураган сметает весь мой улов… Но я запомнил комбинацию. Жар обожжённой глины запёкся и затаился в порах моей кожи, - иногда ведь, очутившись в кромешной тьме, мы на ощупь прокладываем путь, предвосхищая с замиранием сердца, рукопожатие стула, поцелуй медной дверной ручки, подзатыльник платяного шкафа, поджидающего нас за углом, чтобы предъявить счёт за былые обиды. Но мы не сердимся. Радость узнавания перевешивает боль и досаду. А страх темноты становится источником наслаждения, ведь боязни сопутствует и надежда. А с этой верной подругой мы готовы пуститься в любое путешествие…

Начало. Попытка № 1.

И почему ребятня не сверкает пятками, когда площадку облепляют взрослые? Васька был философом в свои девять лет. И когда бутылку хватили о горку, а затем, начинив ненавистью, метнули ему в лицо, не стал уклоняться. Буллит завораживал! Само время бухнулось в обморок. И Васька погрузил в его рыхлую плоть свои холодеющие пальцы. В полудрёме он увидел, как нож, блеснув на солнце, очистил яблоко от жмыха, - а что такое смерть, подумал он, как ни лёгкий перекус! След от зубов остался на сочной мякоти плода, уже подвергшегося ржавлению. И Васька с замиранием сердца ждал, когда щербатое стекло штопором вывинтит морозный воздух из апрельского полузабытья. А, намотав баллистическую кривую на височную кость пострела, осколок уселся в его щенячьем мозгу, точно там ему и было место…

Продолжение следует)))

Начало! Сколько битого стекла, репья, колючек запасает автор, чтобы заманить читателя! А тот, попавшись на крючок, водит шершавыми пальцами по гусиной коже брайля, силясь представить мир, расталкивающий локотками всех и вся, кричащий на все лады: вот он я, Господи! Чёрт ногу сломит, забравшись в кухню к такому романисту. Здесь вас угостит зуботычиной фраза-зазывала, а слова-перевёртыши бухнут столько перца в абзац, подмочат строку таким кисло-сладким соусом из перебродивших архаизмов, корчащихся в родах неологизмов, что диву даешься, как желудок твой ещё не выбросил белый флаг. А чего стоят увесистые кулачища знаков препинания, которые автор, шатаясь по тексту, как зевака по Невскому проспекту в летне-отпускное полузабытье, извлекает из воровских карманов!
"...Фильм, - речь идет о "СТОЛЫПИНЕ", - пытаются умыкнуть от зрителя всеми возможными способами, это очевидно: не показать нельзя, -бюджетные деньги требуют отчетности, но провалить картину, спрятать…
FORUM-TVS.RU
http://isjuminka.narod.ru/Stolipinglavnoe.html
KROTCAYA - жалкий памфлет и злая карикатура на Россию, снятая не талантливой и предвзятой рукой украинского пропагандиста. Зал освистал поделку, а бесу, её сварганившему, перестали подавать руки те, кто ещё недавно поднимал в кулуарах бокалы шампанского за украинское свободолюбие. Слюни дьявола, которые размазал по экрану Лозница, похоже, отравили пресыщенных европейцев. И, устав, утираться, Канн сказал решительное "НЕТ" политической ангажированности. Рад, что вся эта мерзость, зацелованная российскими критиками - типа Антона Долина и Виктора Матизена, - отправлена в унитаз. Остаётся лишь недоумевать, почему те, кто принимал роды этого гомункулуса, все эти щелкопёры, окопавшиеся в российских СМИ, продолжают "окрмлять" русского читателя.

Звягинцев

В своё время великого Андрея Тарковского обвиняли в беспросветности, очернении русской истории, но враки - в "Рублёве" был просвет: и образ Бориски - колокольного дела мастера, творящего на ощупь; и дурочка, и, по сути, коллективный молебен, в литье колокола, а затем - создании "ТРОИЦЫ" иконописцем артельщиком, вобравшим в себя все мысли, чувства, всю волю раздробленной, погрязшей в усобицах, и всё же Святой Руси. И просвет этот, - в чёрно-белом фильме выливавшийся в чудесный цветной финал, - был прорублен Тарковским в свинцовых облаках повседневной тоски, предательства, натуралистических убийств, ослеплений, насилия, языческих волхований, набегов ордынцев, гибели животных, - всего того, что режиссёру вменяли, как "чернуху" и жестокосердие. Именно этот свет делает фильмы Тарковского произведениями искусства. И именно этого просвета нет в фильмах Звягинцева, где зло тотально прилеплено к русскому человеку, живущему на богом забытой и проклятой земле. По этой причине эти картины - высокохудожественная ложь и пропагандистские поделки информационной войны, стоящие в одном ряду с дюжиной ножей, которые ковали, носили за пазухой и воткнули в спину Матери Родины - все эти Манские и Лозницы...
.
А ещё в фильмах Звягинцева нет улыбки сквозь слёзы Джульетты Мазины в "Ночах Кабирии" Феллини. Нет мальчика и старика, которых видит камера Микеланжело Антониони, когда, пройдя сквозь ажурную решётку, - о, сколько было догадок высказано только об этом фокусе режиссёра! - она покидает мёртвое тело Дэвида Локка (Джека Николсона), так и не сумевшего убежать от самого себя. У каждого великого мастера кино есть такие ПРОСВЕТЫ. А чего стоит дождь, смывающий грязь с ноги убитого в бою самурая-деревенщины в исполнении Тосиро Мифуне в "Семи Самураях" Куросавы! Вот - пример высокой поэзии! Смерть в кадре - без жестокости, физиологических подробностей и с подобающим случаю коленопреклонением.
Стёпа нарисовал птичку по теме "Весна" по уроку рисования в гимназии...