?

Log in

No account? Create an account

"Christina's World"

Взглянем на одну из лучших работ Э́ндрю Нью́элла Уа́йета "Christina's World". О ней написаны целые библиотеки, и все же, главного так никто и не сказал))) А ведь, казалось бы, нет ничего выдающегося в этой мисс Олсон, - да и кому, спрашивается, мог быть интересен паралитик, передвигавшийся ползком, инвалид, МИР которого ограничивался ячменным полем, выгоревшим на солнцепёке...В центр композиции художник поместил голову своей соседки по захолустью, заставив вращаться вокруг этой, на первый взгляд, такой тривиальной оси - и Космос и Логос. Женщина опирается на руку, всем телом подаваясь вперёд - вослед мысли, не в пример телу, устремлённой в будущее. Кристине опостылела эта "сонная лощина", где пустоцвет вонзает жёлтые волчьи зубы в окорока глинозёма, а тот зачинает, вынашивает и изгоняет из своего чрева сухие и ломкие, как стекло, плевки сорных трав...Но, довольно, говорит Кристина. И Уайет вкладывает в порыв, обуревающий героиней, весь её духовный вектор, включающий и воспитание, и религиозность, и даже сексуальность, выраженную в тугой игре мышц, стянутых, - точнее сказать, стреноженных, выпавшим на её долю испытанием…Кристина, если угодно - дух познания, презирающий плоть....Это послание, вложенное в уста американца, сильно приподняло живопись Нового Света в глазах высоколобых европейских критиков))) Но, что же так поразило взыскательную публику? Работа Уайета, даже если не знать всей подноготной, наталкивала взгляд на безрадостный, по сути, пейзаж, - мёртвое, почти выжженное пеклом поле, одиноко коротающие свой век фермерские лачужки, заросшую колею, которую давно не распахивало колесо старенького форда, брички или телеги. Героиня - молодая женщина в розовом обтягивающем платье, и с проседью в чёрных волосах, - появилась из-за границы холста, как любопытная мышь полёвка, хватающая ртом душистый и пряный запах амбара, в сусеках которого, если поскрестись, можно добыть дюжину ржаных зёрнышек, полусгнивший початок кукурузы или горсть гороха, выскочившего из стручка и забившегося под пол, - туда, где почили в бозе медяки, цыганские булавки и дешёвые серебряные колечки, скреплявшие брачные узы пионеров, заселявших здешние прерии. Я отчётливо вижу тень от забора - вглядитесь: она упала на одеревеневшую спину парализованной женщины. Похоже, несчастной удалось проползти под штакетником, чтобы забраться на отцовское поле, - так сильны в ней любопытство, так неизбывно одиночество этого богом оставленного существа. Кристина пала жертвой своей любознательности. Чёрный тугой поясок разграничивает в её противоречивом теле-личности два начала - Сциллу и Харибду, между которыми пытается проскочить утлое судёнышко её неугомонной жажды жизни. В Кристине борются: низ и верх; дряблое, увядающее, предательски омертвевшее тело и светлый ум; мир предрассудков, веригами опутавший её сердце и бесстрашие первооткрывателя; мир Дольний и мир Горний. Особо следует сказать об отсутствии лица. Художник лишил Кристину выражения глаз, чтобы зритель идентифицировал себя с точкой зрения модели, увидел то, что видит героиня, попал в её внутренний пейзаж, субъективное мировосприятие. Это именно МИР КРИСТИНЫ, и вместе с этим - это героиня, которую мы созерцаем, как объект. Удивительное ракурсное многообразие, что и понятно - гениальность Уайета сопоставима с открытиями Пьеро делла Франческо и Джотто в передаче перспективы живописными средствами.

  
  

Устраивать смотрины поскрёбышу глупо. Так считает мой романист. Но я вывел заморыша его в свет, и теперь, когда отцовство провозглашено, живу с чувством исполненного долга. Стоит ли упоминать, что зуботычину я схлопотал в тот же вечер, порку снёс безропотно, и это несколько умерило гнев приятеля. А вскоре я был возвращён в лоно церкви, где исправно воскуриваю фимиам своему кумиру. Казалось, мир воцарился, и я вновь смог докучать беллетристу вопросами: какую фразу лежебока швырнёт на читательский штык, а какую - сунет за ухо, как изгрызенный плотницкий карандаш…Но здоровье горемыки пошатнулось. Страх НАЧАЛА обескровил его губы, потушил глаза, придал коже бледно-землистый оттенок. Вот и сегодня, нанизывая детские страхи на конский волос, автор мой просыпает горсть на рассохшийся паркет, и стеклярус, звеня и подпрыгивая, закатывается под пол. Выуживать осколки смертельная мука. И чистюля сверкает пятками. Но прежде, чем хлопнуть дверью, друг кладёт на столик, как связку ключей, ничего не значащие слова: зачин! И кто только выдумал это существительное?… И глухие, как дрожжевое тесто, шлепки его босых пяток соскребает ворчливое эхо с каменных выщербленных плит. Я выдерживаю паузу, чтобы унять раздражение и исполниться верноподданнических чувств. Затем, припав на колено, лобызаю дубовый струганный пол. А вот и детские кошмары приятеля. Я извлекаю их из трещин в паркете, из сколов в плите, из складок линолеума. Страхи тычут в меня горячие мордочки, как щенки, выставленные за дверь. Я отправляюсь за новым помётом. Считаю лбом витые ножки кресел, бодаюсь с уважаемыми шкафами, громоздящимися вдоль филёнчатых стен, как выламывающиеся из кухонно-коммунального щебета - ямбы, хореи, дактили, амфибрахии и анапесты. Но вот терракотовые черепки уложены в том порядке, который явился мне в полубезумном перестуке босых пяток, и я чувствую, как обожжённая глина с прилипшими хлебными катышками, ресничками, сдутыми с детских горячих ладошек, дарит мне своё бесхозное тепло. А когда столешницу усеивают перепончатые крылышки мёртвых мух, медяки, бог весть, когда закатившиеся под дубовый фигурный паркет, иглы, с вдетыми в ушко полусгнившими нитками, и даже дешёвое серебряное колечко, должно быть, скрепившее чей-то брачный союз, я вдруг понимаю, что «артефактов» этих мне хватит ни на один учёный доклад. Я чихаю, прокашливаюсь, и ураган сметает весь мой улов… Но я запомнил комбинацию. Жар обожжённой глины запёкся и затаился в порах моей кожи, - иногда ведь, очутившись в кромешной тьме, мы на ощупь прокладываем путь, предвосхищая с замиранием сердца, рукопожатие стула, поцелуй медной дверной ручки, подзатыльник платяного шкафа, поджидающего нас за углом, чтобы предъявить счёт за былые обиды. Но мы не сердимся. Радость узнавания перевешивает боль и досаду. А страх темноты становится источником наслаждения, ведь боязни сопутствует и надежда. А с этой верной подругой мы готовы пуститься в любое путешествие…

Начало. Попытка № 1.

И почему ребятня не сверкает пятками, когда площадку облепляют взрослые? Васька был философом в свои девять лет. И когда бутылку хватили о горку, а затем, начинив ненавистью, метнули ему в лицо, не стал уклоняться. Буллит завораживал! Само время бухнулось в обморок. И Васька погрузил в его рыхлую плоть свои холодеющие пальцы. В полудрёме он увидел, как нож, блеснув на солнце, очистил яблоко от жмыха, - а что такое смерть, подумал он, как ни лёгкий перекус! След от зубов остался на сочной мякоти плода, уже подвергшегося ржавлению. И Васька с замиранием сердца ждал, когда щербатое стекло штопором вывинтит морозный воздух из апрельского полузабытья. А, намотав баллистическую кривую на височную кость пострела, осколок уселся в его щенячьем мозгу, точно там ему и было место…

Продолжение следует)))

Начало! Сколько битого стекла, репья, колючек запасает автор, чтобы заманить читателя! А тот, попавшись на крючок, водит шершавыми пальцами по гусиной коже брайля, силясь представить мир, расталкивающий локотками всех и вся, кричащий на все лады: вот он я, Господи! Чёрт ногу сломит, забравшись в кухню к такому романисту. Здесь вас угостит зуботычиной фраза-зазывала, а слова-перевёртыши бухнут столько перца в абзац, подмочат строку таким кисло-сладким соусом из перебродивших архаизмов, корчащихся в родах неологизмов, что диву даешься, как желудок твой ещё не выбросил белый флаг. А чего стоят увесистые кулачища знаков препинания, которые автор, шатаясь по тексту, как зевака по Невскому проспекту в летне-отпускное полузабытье, извлекает из воровских карманов!
"...Фильм, - речь идет о "СТОЛЫПИНЕ", - пытаются умыкнуть от зрителя всеми возможными способами, это очевидно: не показать нельзя, -бюджетные деньги требуют отчетности, но провалить картину, спрятать…
FORUM-TVS.RU
http://isjuminka.narod.ru/Stolipinglavnoe.html
KROTCAYA - жалкий памфлет и злая карикатура на Россию, снятая не талантливой и предвзятой рукой украинского пропагандиста. Зал освистал поделку, а бесу, её сварганившему, перестали подавать руки те, кто ещё недавно поднимал в кулуарах бокалы шампанского за украинское свободолюбие. Слюни дьявола, которые размазал по экрану Лозница, похоже, отравили пресыщенных европейцев. И, устав, утираться, Канн сказал решительное "НЕТ" политической ангажированности. Рад, что вся эта мерзость, зацелованная российскими критиками - типа Антона Долина и Виктора Матизена, - отправлена в унитаз. Остаётся лишь недоумевать, почему те, кто принимал роды этого гомункулуса, все эти щелкопёры, окопавшиеся в российских СМИ, продолжают "окрмлять" русского читателя.

Звягинцев

В своё время великого Андрея Тарковского обвиняли в беспросветности, очернении русской истории, но враки - в "Рублёве" был просвет: и образ Бориски - колокольного дела мастера, творящего на ощупь; и дурочка, и, по сути, коллективный молебен, в литье колокола, а затем - создании "ТРОИЦЫ" иконописцем артельщиком, вобравшим в себя все мысли, чувства, всю волю раздробленной, погрязшей в усобицах, и всё же Святой Руси. И просвет этот, - в чёрно-белом фильме выливавшийся в чудесный цветной финал, - был прорублен Тарковским в свинцовых облаках повседневной тоски, предательства, натуралистических убийств, ослеплений, насилия, языческих волхований, набегов ордынцев, гибели животных, - всего того, что режиссёру вменяли, как "чернуху" и жестокосердие. Именно этот свет делает фильмы Тарковского произведениями искусства. И именно этого просвета нет в фильмах Звягинцева, где зло тотально прилеплено к русскому человеку, живущему на богом забытой и проклятой земле. По этой причине эти картины - высокохудожественная ложь и пропагандистские поделки информационной войны, стоящие в одном ряду с дюжиной ножей, которые ковали, носили за пазухой и воткнули в спину Матери Родины - все эти Манские и Лозницы...
.
А ещё в фильмах Звягинцева нет улыбки сквозь слёзы Джульетты Мазины в "Ночах Кабирии" Феллини. Нет мальчика и старика, которых видит камера Микеланжело Антониони, когда, пройдя сквозь ажурную решётку, - о, сколько было догадок высказано только об этом фокусе режиссёра! - она покидает мёртвое тело Дэвида Локка (Джека Николсона), так и не сумевшего убежать от самого себя. У каждого великого мастера кино есть такие ПРОСВЕТЫ. А чего стоит дождь, смывающий грязь с ноги убитого в бою самурая-деревенщины в исполнении Тосиро Мифуне в "Семи Самураях" Куросавы! Вот - пример высокой поэзии! Смерть в кадре - без жестокости, физиологических подробностей и с подобающим случаю коленопреклонением.
Стёпа нарисовал птичку по теме "Весна" по уроку рисования в гимназии...
Девятилетний Стёпа притащил Библию - Сотворение Мира - и решил высказаться)))

Педагог, прослушав эскиз, прислал письмо.

"Понравилось, как Степа длит мелодию. Но сам материал напомнил песню из учебника по сольфеджио для 2го класса на стихи Усачева "Трубач и трубочист") Мне кажется, такая мелодия не ассоциируется с программой "Сотворение мира". Может, Степа попробует "проявить" эту мелодию постепенно, из "хаоса" звуков? Пускай не боится резких созвучий, неоконченных мелодий... Надо уже начинать экспериментировать, не загонять себя в рамки гармоний и форм из курса сольфеджио. Например, попробовать "полюбоваться" отдельными звуками, созвучиями, из которых постепенно возникнет эта "правильная" мелодия как воля Творца, как воплощение идеального порядка)

Но это лишь мое мнение и советы.

В любом случае, прекрасно то, что Степе хочется высказываться)"


https://vk.com/id16520958?z=video16520958_456239019%2Fd743a9d143bd273856

Стёпа прочёл замечания. Он попробовал сымпровизировать. И вот, что из этого вышло)))

https://vk.com/id16520958?z=video16520958_456239020%2Fbf927929911138ced1

Вот ещё импровизация на тему "Сотворения мира". Мне кажется, в определённом смысле Стёпа прислушался к тому, что посоветовал педагог: появилась некоторая свобода в нюансировке темы, лёгкость, - пусть и на любительском уровне)))

https://vk.com/id16520958?z=video16520958_456239021%2F00c1879976cd387743

Нас не запугать.

Цель террористической атаки достигнута: протестирована система безопасности периметра, и он оказался уязвимым!Террористы доказали, что присутствие первого лица государства в Санкт-Петербурге, когда уровень безопасности максимальный, не помешает им спланировать, подготовить и провести террористический акт. Власти брошен вызов: она посрамлена, ей не доверяют, при случае её попытаются сместить. Но главное - петербуржцы возненавидели чиновников, предавших горожан, проявивших глупость, служебное несоответствие. Что делать в такой ситуации? Полагаю, федеральному центру следует, как минимум, отправить в отставку всех силовиков Санкт-Петербурга. Дальнейшее присутствие этих "погорельцев" во власти будет означать полную и бесповоротную капитуляцию перед бандитами. Дальше: изменить законодательство города, ужесточив меры контроля, профилактики преступлений; создать наблюдательные общественные советы в силовых структурах, консультативные антитеррористические советы из профессионалов и волонтёров; вывести народные дружины на улицы, наделив их соответствующими правами; выдворять из города нелегалов, а тех, кто нанимает их на работу лишать лицензий и штрафовать; ввести ограниченный комендантский час для малолетних; ввести частичную цензуру в СМИ, включая Сеть; увеличить налоговую нагрузку, направив вырученные средства на финансирование научной и исследовательской работы в области профилактики правонарушений; дать жёсткую правовую оценку троллингу, политическому пиару и "пляске на костях", - нельзя допустить, чтобы оппозиция использовала горе петербуржцев в качестве средства политической борьбы; сменить городскую власть полностью, на всех уровнях и в соответствии с законодательством РФ. Но главное, - следует задействовать мобилизационный проект, объединить гражданское общество в едином порыве совершить быстро, жёстко и эффективно модернизацию российской экономики, всех институтов общества и государства, включая и власть.
- Хоругвеносцы! - взбегает по хлипким ступенькам мальчишеское сопрано. Ты оборачиваешься на акварельный мазок голоса, брошенный на влажную бумагу рассвета, и сладкая волна удушья запечатывает губы, не давая крику изумления, - зачатому, выношенному и рождённому в хрусталиках твоих глаз, - вырваться из утробы рта. Ты сглатываешь слюну. И когда придорожная пыль, превратившая твоё лицо в посмертную маску, стеарином оплавляет твои разгорячённые щеки, а наждак суховея обтачивает пересохшие губы, выметая из расщелин и каверн авитаминозные кровяные шарики, - запёкшееся варенье черносливовых сумерек, - ты позволяешь сладкой зевоте перекосить твой рот гримасой восторга. И есть чему восторгаться. В десяти шагах от тебя (справедливости ради следует упомянуть и о малышне, устроившей, как и ты, бивак на обочине) стоит фигура, вылепленная светом. Форма – скорее эллиптическая, вытянутая, со светящейся опушкой, и полая внутри. Кожа существа белая, как у альбиноса. Вошло оно в дверь, прорубленную в стене зноя, уже извлёкшего из баночек гуаши, и швырнувшего на загрунтованный картон утра густую, всю в колонковой щепе, позолоту солнцепёка. Свет этот увязает в медвяных его топях. Ступает он осторожно, мелкими шажками, как часовщик, наладивший старинные ходики. Света тьма. И ты пьёшь роговицей этот дымящийся напиток, не боясь обжечься. Алчность твоя не наказуема. И верно – ни рези, ни провала в темноту, в которую взрослые обычно отправляют унылые будни щелчком выключателя. А что, если звезда эта убийца? Все они мазаны одним миром, - солнца, галактики, вселенные. С ними держи ухо востро. Они коварны, лживы, особенно северное светило, - вот уж кому палец в рот не клади. Сколько раз тюлень этот лежебока укладывался у твоих ног, требуя почесать загривок. Ты лакомил зверька с рук. Но стоит зазеваться, и твоё глазное яблоко очутится на кончике его носа. Прежде тебя уберегало стёклышко. Ты коптил его на задворках школьной обсерватории, чтобы дразнить циклопа, видя, как наливается кровью его выпученный глаз. Всё это тебе сходило с рук. Но ты должен беречься. Да и не зачем почём зря таращиться на незнакомца. Откуда тебе знать, что на уме у этого горлопана? И, подставив свою грохочущую синеву под журчащие лучики весеннего этого половодья, разве ты не очутишься в обществе слепых, где тебя живо научат водить пальцем по гусиной коже страницы брайля? И вот ты уже окапываешься в собственном страхе. Ты сцементировал веки. Ты успел! Занавес упал прежде, чем кислота выела бледные желтки твоих перепуганных глаз. Но экзекуция откладывается. Свет воротит нос. И ты понимаешь, что перед тобой слабак! Он из тех, кто распускает хвост, а дойди дело до драки - первым бежит в кусты. Свет инфантилен. И безразличие, с которым он, молча, окидывает опешившую ребятню, выбивает почву из-под твоего здравомыслия. И тут же в опустевшие комнаты, побросав в окошки чемоданы, набитые теориями, въезжает пантеистический, по сути, дух волюнтаризма, оккультного волхования, и оскоплённого всезнайства. Тебе не сдержать толпы. Ты пытаешься спасти хоть что-то, втащить в дом связку книг, откуда ты черпал сведения о миропорядке, - разумном, устойчивом, предсказуемом. Но всё тщетно. Страх выдул печной нагретый воздух из твоего жилища вместе с остатками воли, которая взвилась над каминной трубой стаей чёрных дроздов. В ужасе и панике, перемахивая через ступеньки, ты сбегаешь в подвал, где листаешь пожелтевшую подшивку того далёкого лета, когда мама, сидя у кромки моря, состригала золотое руно с твоих обожжённых плеч. Ты хочешь знать, как приручить пекло, соткавшееся из придорожной пыли. Ты ждёшь слов - звонких, как монетка, - чтобы купить благорасположение монстра. Ты посадишь зверя на поводок. Но прошлое зашило свой рот крупной стёжкой. А больше тебе не у кого просить совета. Ты остался один в целом свете. А, может, в одиночестве духа, в той опоре на самого себя, на фундамент, кем-то залитый в час твоего рождения, может, в том, что ты сам должен исхитриться, изловчиться и выстроить храм на почве, - осушённой от болот, укреплённой сваями, - и состоит твоё предназначение? Ты знаешь, что делать! И пусть пубертат дрыхнет без задних ног, мужчиной тебя делают не торосы мышц, взломавшие ледяные поля твоей безмятежности, а сила и воля. Ты приказываешь глазам открыться, и мидии твои кажут нос, всё ещё опасаясь кривого ножа ныряльщика. Но пловец незлобив. Он мягко и вкрадчиво улыбается тебе, и смотрит сквозь веснушчатую пелену, глаголя, и не опаляя. И вот свет подходит, мягко ступая и засахаривая горькие ребячьи слёзы. Грудь твоя вздымается, сердечко колотится, кровь приливает к вискам. Ты расстёгиваешь все пуговицы на своей душе. Распахиваешься, как весеннее пальто. А когда колесо хрусталика, соскочившее с рельс, и загрохотавшее по брусчатке ресниц, водворяется в привычную колею, то, что казалось тебе столпом света, оказывается отроковицей, с костлявыми плечиками сорванца, и лукавым прищуром слезящихся старушечьих глаз.
/
- В колонну по трое становись! - крылья у ангела аккуратно уложены за спиной, как у Волжской ленточной голубки.
/
Ребятня высыпает на серпантин. Колонна вздрагивает и медленно ползёт в гору, как змея, в которую ткнули палкой.